Кухня пыхнет жаром. В раскалённом воздухе, как в подсолнечном масле, плавают две упитанные мухи.
На большом деревянном столе с тучными ножками расположился богатый полдник. Состоятельный перекус (состоящий из клубничного компота, банки сливового повидла и засахаренных коврижек) благоухает и благоволит благоговеющим мухам. На белоснежной хлопчатобумажной скатерти, под пиалой с коврижками, прячется сливовое пятно.
Маленький приёмник над столом без умолку бубнит о Шопене, пока, наконец, не пускает радиоволну вальса номер семь в дрожащий летний воздух. Если бы не шипение помех, разрезающих пространство на лоскутки, в крохотной кухоньке воцарилась бы гамсуновская идиллия.
У окна, слева от стола, стоит мальчик лет тринадцати, в ситцевых шортах выше колена и парусиновых тапочках, явно не подходящих по размеру. Опершись костлявыми локотками о монолитный подоконник, розовеющий Ицхак пытается спрятать кучерявую голову меж соцветий в декоративных глиняных горшках. Он смотрит в окно дома напротив и почёсывает правой ногой левую, периодически оборачиваясь на дверь позади себя, дабы никто, грешным делом, не застал его за грешным делом. В окне дома напротив видна уютная ванная комната, бледно-зеленые стены которой отлично гармонируют с июльской жарой. Там, расчёсывая непослушные каштановые волосы, сидит нагая шестнадцатилетняя Фейгел. Она смотрит в зеркальное панно, не зная о том, что соседский мальчик из дома напротив видит её во всех возможных ракурсах.
Радиоприёмник прогнусавил очередной анонс, и кухня тотчас заливается мелодией из риголетто. Ицхак, уже совсем покрасневший, перестает оборачиваться. Он теперь переминается с ноги на ногу, запоминая каждое движение своей голой соседки.  Внезапно и со скрипом открывается кухонная дверь, на пороге возникает необъятная фигура бабушки с радостным улыбающимся лицом. Увидев разгоряченного внука, одновременно бледного от перепуга и бордового от стыда, улыбающийся рот бабушки вмиг превращается в тоненькую гневную полосочку. Наблюдательные глаза старушки озадаченно рыскают в поиске причины испуга Ицхака, который в свою очередь железно впился ладонями в подоконник, предварительно перекинув вазон с махровыми фиалками. Бабушка бросает взгляд на часы, подходит к массивному столу с тучными ножками, затем считает количество засахаренных коврижек, сметая мух с влажного плеча, и наконец находит разгадку: под пиалой со свежей выпечкой красуется не менее свежее пятно сливового повидла.
* * *
В лоскутное пространство кухни, посредством радиопередатчика, врывается летняя пора Джорджа Гершвина. Тринадцатилетний розовеющий Ицхак мечтательно заглядывает в окна дома напротив, сочувственно поглаживая ситцевые кармашки чуть ниже поясницы: область, изрядно побитую кожаным ремнём. 

июль 1967 г.
* * *

Кровать досталась мне от сестры.
Её высота проверена подбитыми коленками, а ширина – количеством полумёртвых душ на ней ночующих. Удобная, практичная, местами скрипящая, на одном месте долго стоящая, в окно изголовьем смотрящая Кровать, ничего особенного в себе не таящая. Кровать девчачья, впитавшая в себя мои пот и кровь, запахи бушующих страстей, звуки дыхательных путей и вкусы малосольных глазных выделений.
Я изменяла ей много раз: с софой в соседней комнате, с больничными койками, с другими кроватями, с ковровым покрытием, с сельскими печками и асфальтированной дорогой; Кровать, в свою очередь, каждодневно ко мне охладевает и ни при каких обстоятельствах под меня не прогибается.
Она основательная, с твёрдым характером, тихая, видавшая виды Кровать. Однако, всем ложам известно, что кровати с клеймом случайных связей, не видать на себе брачныx уз, как своих
пружин.

…Мой муж – тридцатишестилетний американский писатель. Он носит серый кардиган, серое ворсистое пальто в ёлочку и серый шарф, мною связанный. Выглядит он на свой возраст: маленькие морщинки в уголках глаз и большой лоб (следствие выпадения волос) кричат на весь Нью-Йорк о том, что ему именно тридцать шесть. Выглядит он, и как писатель: очки в толстой оправе, взгляд – задумчивый, брови – хмурые. На его указательной пальце справа – желтый пигмент от никотина, на среднем пальце слева – мозоль (ручку он держит правильно). Муж говорит fancy вместо like, но, если речь идёт обо мне, он употребляет только adore. Love было сказано один раз, после первой ночи. И то, мне, наверное, послышалось.

Он совершенно чокнутый. Например, не может спать на ровной поверхности. Ждёт, когда я засну на животе, а потом залазит мне на спину и тихонько засыпает сам. Если же меня нет рядом (я часто убегаю от него на кухню, пить кофе с вкусненьким сверху), он барахтается на подушки и спит так. Во сне мой муж пишет стихи. Я не кривлю душой, потому что слышу их своими ушами. На третьей фазе сна, он, сквозь все шары забвенья, может начитать целые поемы. Меня это совсем не пугает. Я сова, мне есть, чем заняться ночью: он, посапывая, диктует,- я, покуривая, записываю.

Переехав в Америку, я начала курить, как техасский паровоз. Когда куришь, создается впечатление, что ты чем-то по уши занят. Муж сказал, что если я буду работать, то смогу принадлежать самой себе, а поскольку я должна принадлежать ему одному, то ни о какой работе и речи быть не может. Любая на моём месте взбунтовалась бы сию секундно, но мне его контроль действительно нравится. В конце концов, ему тридцать шесть, а мне двадцать один – он давно бросил курить, а я только подобрала.

У каждого человека есть маленькие странности: кто трусов не носит летом, кто зубы чистит пять раз в день, кто верит, что Элвис жив… Мой муж эти странности коллекционирует. Он их замечает даже краем глаза, а потом залихватски записывает в серый блокнот, мною купленный. Говорит, писатель – человек наблюдательный.

У нас просторная квартира в чисто Нью-Йоркском доме со ступеньками. Прихожая такая большая, что именно туда я бегаю падать в обморок (чтобы ни обо что не удариться). В ванной комнате – зеркальный потолок, в спальне – гигантская кровать на львиных ножках, а на кухне стоит огромная кофе-машина. У моего мужа, по сути дела, – гигантомания. Он, как альбатрос, птица с размахом. Жестикулируя, сбивает людей с ног, а некоторых - и с толку.

У него сильные руки. Именно за них я вышла замуж два года назад. Он десять лет был барабанщиком в разных группах, перепробовал все стили и все амплуа. Однажды, на волне восьмидесятых, даже выкрасил волосы в синий цвет, и теперь всем врёт, что это причина их выпадения. Мой муж никак не может поверить, что ему уже не двадцать пять, я же никак не могу принять, что ему давно как тридцать шесть. В любом случае, кроме любви к большим вещам, кризис среднего возраста в нём никак не проявляется. Его верхние конечности – совершенно отдельные существа, с интеллектом. Он может с равнодушным лицом рассказывать мне о политических разногласиях между северным и южным Вьетнамом, а его руки в это время будут петлять в моих трусах. Пальцы у мужа длинные, а ладони сухие – что в мужчине немаловажно.

Если муж не пишет, не смотрит soccer, не ходит на meetings и не ублажает меня – он играет на ударных и пугает этим кошек. У нас сменилось десять кошек за последний год, при чём должна учесть, что сейчас октябрь.
            Моего мужа зовут Vincent Vincent. Я называю его Гумберт Гумберт, а он меня – young lady отцовским тоном. А вообще, для меня он уже давно Винсан Винсан, на французский манер. 

Его прадед – французский эмигрант, которого никто никогда не видел. Он приехал в Луизиану, наплодил там парочку американских отпрысков, а потом смылся в Канаду и наплодил добрую четверть Квебека. Его сын, дед Винсента, разъезжает по штатам на белом Кадиллаке, в белых ковбойских сапогах и, куда ж без неё, в белой ковбойской шляпе. Своей любовью к белому, он как бы показывает ненависть к чёрным, а ещё он проповедник, борющийся с гомосексуализмом в северной Америке. Родители мужа остались в Луизиане. Отец, свихнувшийся охотник, обвесил всю гостиную трупиками белок и головами оленей без глаз. Он любит говорить про Советский Союз, часто перечисляя имена лётчиков-конструкторов и главных секретарей  ЦК КПСС: Антонов, Яковлев, Туполев, а потом: Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов...

Миссис Винсент готовит чертовски вкусные бифштексы. Больше мне о ней сказать нечего.

У мужа есть три брата: Билли Боб младше Винсента на пять лет, а Люку и Дарреллу всего по пять. Имя Винсента, которое так резко отличается от имен его деревенских братьев, как-то само собой предопределило ему специфичную судьбу - он интеллигентный, начитанный и, единственный в семье, образованный. Билли Боб держал заправку, а совсем недавно стал продавать поддержанные Кадиллаки. У нас тоже есть один, серый. Что будет с Люком и Дарреллом, - я не знаю, но их любовь к тракторам и кукурузным полям говорит лишь о том, что в семье не без Винсана Винсана...